Евгений Витковский / 6 Постскриптум через пятнадцать лет

Какое сделал я дурное дело…

Владимир Набоков

С публикации этой статьи в журнале «Литературная учеба (1987, No 5) прошло пятнадцать лет, уже и детишки-то ответить не могут – кому это бородатому поставлен памятник напротив Большого театра, Маркса они даже понаслышке не знают, а вот судьба статьи «Очень крупная дичь» оказалась для меня непривычной: на литературный процесс она реально повлияла.

В постсоветское время вышло больше десятка изданий Бодлера, в основном , разумеется, с ориентацией на старые переводы – чтобы платить поменьше, а лучше не платить ничего; были, однако, и серьезные издания. В 1993 год промелькнуло любительское, едва ли выше 100 экз., миниатюрное издание «Цветов зла»; оно вышло в Симферополе в 1994 году. В нем опубликован новый перевод «Альбатроса», сделанный Вадимом Алексеевым; что ж, процитируем его первую строфу:

У тупой матросни есть дурная забава –

Альбатросов ловить. Эти птицы всегда,

Как недвижный эскорт, возле мачт величаво

Провожают над горькою бездной суда.

Нечего и говорить, что в примечаниях стоит ссылка на публикацию моей статьи в «Литературной учебе». Что и говорить, «горькую бездну» Алексеев поставил в строку красиво, да только зачем было ставить точку в середине первой строки? «Возле мачт» огромный альбатрос не летает – он там только крылья поломает, он летит вслед за кормой, отлично зная, куда что с корабля выбрасывают – потому как не ради красоты он, альбатрос, летит за кораблем, не из романтизма – а вполне в рассуждении чего бы покушать. Ну, во второй строфе выплыла незабываемая рифма «насилья-крылья», а финал так и вовсе оказался неожиданным: последняя строка без малейших изменений просто взята из перевода В. Левика: «Исполинские крылья мешают тебе»; но и этого мало – рифмующаяся часть третьей с конца строки («…непокорный судьбе») без малейшей правки взята оттуда же! Словом, перед нами новые вариации «Штампа на службе…» (см. главу третью).

Ссылки на статью, опубликованную в Литературной учебе», неизбежно стоят в десятитомнике В. Набокова (даром что мне о Набокове цензура даже в 1987 году писать не разрешила – все-таки журнал издавался ЦК ВЛКСМ), во многих других изданиях. Не буду уж вспоминать о том, «какое сделал я дурное дело», опубликовав полный подстрочник «Альбатроса» – в редакцию немедленно пошли самотеком новые и новые переводы, недостатком которых было только то, что в основном они были если и не хуже, то никак не лучше старых.

Наконец, харьковское издательство «Фолио» предложило мне составить двухтомное «Избранное» Бодлера по своему разумению. Поскольку с «Альбатросом» я оказался при четырнадцати переводах, из которых мне по тем или иным причинам не годился ни один (в основном корпусе принципиально ставился перевод, сделанный ямбом – и только), оставалось одно: делать самому или заказать новый. Если в случае с «Пьяным кораблем» я выбрал первый вариант, то в случае с «Альбатросом» – второй, благо Владимир Микушевич, чья работа меня чаще всего устраивает, любезно согласился этот перевод сделать. После нескольких доработок перевод был готов – и он увидел в свет в составленном мною двухтомнике Бодлера. С этого перевода, кстати, начинается для России Бодлер XXI века. Хочется верить, что век для него будет удачным: великий поэт заслужил что угодно, кроме забвения.

ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ. Сергей Тимофеевич Аксаков

После статьи, напечатанной в «Молве», об испытании в искусствах воспитанников и воспитанниц Московской театральной школы, я дал тебе слово описывать школьные спектакли. На сих днях, к большому моему удовольствию, удалось мне видеть один из них, и я исполняю мое обещание. В школе играли два водевиля: «Теобальд, или Возвращение из России», и «Два учителя, или Осел осла дурачит». Последнюю пиесу, конечно, можно бы исключить из школьного репертуара. Начну с того, что спектакли в школе необходимо должны продолжаться во весь год, что, говорят, и будет исполняться. Это делает честь театральному начальству, коего внимание и заботливость о школе суть вернейшие залоги приятной будущности для нашей сцены. Не стану судить строго, ибо строгие требования здесь неуместны; но и без всякого увеличения скажу, что весь спектакль вообще был разыгран прекрасно; к сожалению, «Два учителя» шли ладнее и тверже; впрочем, этот водевиль и выполнить гораздо легче.

Из воспитанников Самарин 2-й и Максин были очень хороши. Первый играл Теобальда, роль необыкновенно трудную, состоящую из отрывистых слов и прерываемых фраз; странность и страдательность положения этого лица должна была выражаться мимикою, и Самарин весьма удовлетворительно все это выполнил: он был благороден и вообще играл с чувством; жаль, что голос у него, кажется, слаб, особенно в грудных, низких тонах. Впрочем, не смею решительно этого утверждать, ибо зрители сидели аршинами двумя ниже действующих лиц, звуки через них перелетали, и вообще нехорошо было слышно. Максин в роли Жака Трише показал очень много ловкости, естественности и тонкости в верном выражении лица, им игранного. Из воспитанниц много обещает девица Виноградова: голос у ней прекрасный, и хотя она не всю роль Розалии (в «Теобальде») играла верно, но в некоторых местах была очень хороша, и смело можно надеяться, что она будет не только оперной певицей, но и хорошею актрисою, если будет стараться образовать себя: ученье единственная к тому дорога. Девица Лидина играла маленькую роль Баронессы: она также подает большие надежды. Девица Алексеева обещает хорошую субретку, девица Негина — оперистку. Воспитанник Сахаров в роли Чупкевича был недурен. Но выше других, без сомнения, — девица Григоровичева, которая играла прекрасно и г-жу Лормуа и Турусину. Эта воспитанница имеет решительный талант и весьма редкий: глубокую, тихую чувствительность. Амплуа благородных матерей и старух почти всегда исполняется дурно. Девица Григоровичева, к удивлению моему, и в роли провинциальной старухи (Турусиной) была также очень хороша и — нисколько не карикатурна. Впрочем, последних ролей не должно играть много и часто. Девица Григоровичева имеет чувствительность, ум в игре, нераздельное свойство таланта, а потому она может играть и другие роли: без сомнения, начальство школы сделает несколько опытов, и я надеюсь, что они будут счастливы. Оркестр был составлен из воспитанников; один из них управлял им, это воспитанник Поляков. Печать дарования видна на лице его и во всех приемах; нарочно для сего случая и, как я слышал, в самое короткое время сочинил он два антракта, которые и композицией и оркестровкой заслуживают похвалу. Хоры в водевиле «Два учителя» были составлены также из воспитанников и воспитанниц школы, и все любовались верностью и живостию исполнения; хоры не только что пели, но играли, а оттого действие на сцене было одушевлено: этого недостает на наших больших сценах. Пожелаем искренно успехов искусству, которое мы с тобою до сих пор так горячо любим.

800. В. Ф. ПУЦЫКОВИЧУ 28 июля (9 августа) 1879. Эмс. Федор Михайлович Достоевский

Милостивый государь Виктор Феофилович!

Я рад возобновляющемуся "Гражданину". Вы обещаете говорить в нем еще с большею твердостью, чем прежде; тем лучше. Ваше направление, во всяком случае, искреннее и неподкупное, - это известно даже и врагам направления Вашего, и они в этом сознавались сами. В наши дни, в наши больные и цинические дни, что важнее и что внушительнее искренней и неподкупной мысли, - главное неподкупной, и не одними лишь деньгами!

На приглашение же Ваше участвовать в возобновляющемся в Берлине Вашем журнале скажу прямо: роман, который пишу теперь ("Братья Карамазовы"), поглощает пока все мои силы и всё мое время. По усилившемуся нездоровью моему, - из-за которого сижу теперь в Эмсе и пью воды, - я с ним запоздал. А потому всё время мое занято, и сколько-нибудь значительного и определенного сотрудничества пока Вам не обещаю. Но наше время - такое горячее и такое возбуждающее время, что, ввиду какого-нибудь нового факта, какого-нибудь нового явления, которые вдруг поразят и о которых неотразимо захочется сказать, не отлагая, несколько слов, конечно, напишу что-нибудь. Тогда прибегну к гостеприимству Вашего журнала и в нем напечатаю.

Во всяком случае искренно желаю Вам успеха. Примите уверение и проч.

Федор Достоевский.

Эмс. 28 июля - 9 августа/79.

Другая редакция:

Евгений Михайлович Стригин - 86

Находилось даже приличное объяснение для этого. «Партийная дисциплина… она многое в нашей жизни предопределяла. Хотя было уже видно, что партия утратила единство, все, как чумы, боялись раскола, и потому слова Генерального секретаря — закон» (Бобков Ф.Д, «КГБ и власть», М., «Ветеран МП», 1995, с.369). Может быть, доля истины в этих словах и есть. Н. Рыжков также говорил, что комплекс Генсека сидел глубоко и подразумевал, что окончательное решение принимает Генеральный секретарь. (Ненашев М.Ф., «Последнее правительство СССР», М., «Кром», 1993, с.31).

Но больше верится в другое — желание чиновника не испортить карьеру, подольше задержаться на своем посту. Это гарантировало зарплату и уважение, перспективу для родных.

Высказывалась и такая точка зрения: «Все видели, куда катится страна, и понимали: нужно немедленно убирать Горбачева с поста генерального секретаря ЦК и спасать страну. Понимали, но медлили, а то и пытались аргументировать свою нерешительность тем, что отстранение Горбачева с поста генсека даст оружие в руки псевдодемократов, которые постараются добиться запрета партии. Горбачев же в роли генсека хотя бы создает видимость, что партия все еще у власти. Таким образом, отсутствие политической воли у высшего руководства КПСС, нерешительность и бездействие заразило болотным вирусом, а потом и парализовало всю партию. И когда наступил решающий момент, КПСС оказалась полностью деморализованной и разоруженной». (Гарифуллина Н., «Сергей Бабурин: «ныне или никогда!», М., «Альфа», 1998, с.503).

(обратно)

Ценность открытых источников / Берд Киви

История

Камера для микроснимков, уменьшающая целую страницу текста до размеров точки над i или в конце предложения. Такие снимки помещали в текст обычных писем, прятали в кольцах, пустотелых монетах, других предметах, пересылаемых по почте. Получатель читал их с помощью специального вьюера, тоже хорошо замаскированного.

Разногласия относительно роли OSINT велики. Пожалуй, наиболее содержательными рассказами об этом направлении можно считать рассказы самих разведчиков, занимающихся открытыми источниками. Поэтому нижеследующий текст представляет собой выжимку из недавних публикаций сборника "Исследования по разведке" ("Studies in Intelligence"), выпускаемого в ЦРУ и основанного на несекретных или рассекреченных аналитических работах американского разведсообщества.

Разведданные из открытых источников порой не только не отличаются от секретов, но зачастую могут превосходить их своей ценностью. Общая ценность разведданных определяется рядом аспектов, среди которых оперативность поступления, объем, качество, ясность, легкость дальнейшего использования и стоимость получения.

Оперативность. Когда в какой-нибудь точке планеты разражается кризис, а возможности разведки в данном регионе невелики, то и аналитики разведслужб, и деятели структур, формирующих политику государства, чаще всего включают телевизор или отправляются за информацией в Интернет. Более того, то же самое может происходить и с регионами, где собственных шпионов у этого государства пруд пруди. Стремительно меняющаяся обстановка во время кризисов полнее всего отражается в текущих новостях, поэтому (как достоверно известно) за падением Берлинской стены и в Вашингтоне, и в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли следили не по сводкам разведслужб, а приникнув к телеэкранам и смотря репортажи CNN с места событий.

Объем. В мире всегда будет гораздо больше блоггеров, журналистов, независимых экспертов, телерепортеров и прочих осведомленных людей, нежели кадровых разведчиков любой спецслужбы, пусть даже самой крупной и богатой. Два-три профессиональных разведчика с хорошей агентурной сетью, спору нет, могут заткнуть за пояс даже сотню репортеров по возможностям доступа к секретам. Но как показывает опыт, грамотно собранные фрагменты информации из открытых источников в совокупности могут быть эквивалентны или даже более значимы, нежели секретные разведывательные отчеты.

КаЧество. В работе разведслужб любой страны то и дело бывают ситуации, когда кадровые сотрудники готовят отчеты на основе полученной от тайных агентов информации, которая умышленно сфабрикована или просто понадергана из местных газет, да еще и приукрашена для пущей солидности. По сравнению с такими "разведданными" информация из открытых источников оказывается предпочтительнее уже потому, что не разбавлена ложью.

Ясность. Для аналитиков разведки и политических архитекторов серьезную проблему представляет неопределенная степень достоверности информации, даже если она получена через агентурные источники. Например, когда сотрудник Аналитического управления ЦРУ читает доклад об иностранном лидере, составленный на основе сведений от "источника с непроверенной надежностью", то более-менее ясно, как этот документ воспринимать. Проблема становится куда сложнее, если отчет составлен по данным от "источника, заслуживающего доверия". Принципиально важно, кем является данный источник - министром в кабинете лидера, братом министра или же любовницей брата жены министра. Аналитик в Лэнгли, как правило, не знает ответа на этот вопрос, поскольку сотрудники Оперативного управления ЦРУ тщательно оберегают свои источники и не раскрывают методов добычи информации. Так что если в случае OSINT надежность открытых источников бывает как ясной, так и неясной, то в случае с тайно добытыми данными степень их надежности неясна почти всегда.

Легкость использования. Любые тайны принято окружать барьерами из грифов секретности, принципов изоляции информации и особых режимов доступа. Все это делает чрезвычайно трудным не только передачу добытых сведений в политические структуры, принимающие решения, но и распространение важных данных среди коллег-разведчиков или смежников из контрразведки, не говоря уже о полиции. Что же касается данных OSINT, то их можно легко передавать в любые заинтересованные инстанции.

Стоимость. Спутник видовой разведки, чья разработка, запуск и поддержание работоспособности на орбите обходятся в миллиарды долларов, может сфотографировать крышу военного завода или корпус новой подводной лодки. С другой стороны, в иностранном журнале, годовая подписка на который не превышает сотни долларов, можно найти фотографии, снятые в цехах интересующего разведку завода или внутри той же самой субмарины.

Андрей Михайлович Буровский / «МАТУШКА ЕКАТЕРИНА»

Дворянство не без оснований считало, что Екатерина заботится о дворянстве и что она им «как родная мать». Мама могла быть строгой, требовала работы на общее благо и «неукоснительной преданности», порой наказывала, и сурово. Но неизменно заботилась о своем любимом сословии, давала ему все новые права и привилегии, учила и цивилизовала это сословие по мере сил. Для 600 тысяч дворян она и правда была «матушкой».

Только они, эти дворяне, являются для правительства «российским народом»; только они и существуют политически. Остальных 35 или даже 40 миллионов жителей как бы и не существует.

В греческих городах–государствах резко различались граждане, лично свободные не граждане и рабы — государственные и частные. В Российской империи только дворяне выступают в роли привилегированных граждан. Священники, богатые купцы могут стать аналогом свободных не граждан. Их особо не мордуют, но и полноценными людьми не считают, к принятию решений не допускают. Крестьяне же и большинство горожан — типичные илоты, без малейших признаков каких–либо человеческих прав.

Дворянство было верно Екатерине до самой её кончины 6 ноября 1796 года. Оно было верно и её правительству. Дворянские историки высоко оценили Екатерину и все её деяния. Считалось, что она и правда трудится для народа.

Федор Михайлович Достоевский - 337. В. М. ИВАНОВОЙ 24 февраля (7 марта) 1868. Женева

Женева 7 марта - 24 февраля /68.

Пишу тебе, милый друг Верочка, чтоб поблагодарить тебя за письмо твое, которое пришло к нам прямо в день моего рождения, и вместе с тем возвестить тебе, что третьего дня, 5 м<артa>/22 (1) ф<евраля> Аня подарила мне дочку, славную, здоровую и умную девочку, до смешного на меня похожую. Обе они, и мать и дочь, находятся в самом удовлетворительном состоянии, и надеюсь на божию помощь, что и дальнейшее всё обойдется благополучно. Дочка будет названа Соней в честь Сонечки (так уж давным-давно было положено) - причем напоминаю, что Сонечка мне не пишет. Но не смею и требовать. Ваше общее положение таково, что мы с Аней несколько раз старались себе представить его и каждый раз возвращались с половины дороги. Благодарю тебя, друг мой, за все подробности твоего письма. Я жаждал узнать их. Да, редкий человек может сказать: "Мне можно умереть, я никому зла не сделал". Это был человек полный настоящей, деятельной любви. Ты говоришь, что многие выказали свою симпатию: еще бы! Каждый день жалею, что теперь я не в Москве. Не знаю, друг мой, что сказать тебе насчет брата Андрея. Ты сама знаешь, что он, с самого начала своего поприща, почел как бы за обязанность отделиться от нас от всех, хотя, разумеется, не имел ни малейшей причины отдаляться. Со мной он сделал в после<днее> время, в России, некоторые шаги к сближению. Дай ему бог всевозможного счастья. Но бояться, я думаю, ему нас нечего. О том, что покойный брат оставил дела в порядке, я рад: по крайней мере это утрет кой-кому нос. Напрасно, голубчик мой, ты как будто уверить меня хотела, что в делах, оставленных им, не могло быть фальши. У тебя есть фраза: "Но это, ты теперь видишь, была ошибка, а не мошенническая проделка". Будто я в состоянии был хоть одну минуту заподозрить такого человека! А на то, что ты упрекнула меня, зачем я тебе не сказал тогда же, кто отзывался о его распоряжениях и намерениях дурно, то это было совершенно не надо, до того, что напрасно я и теперь сказал. Факты всегда сами за себя скажут - это раз. Во-вторых, ты слишком принимаешь это к сердцу. Да наплевать на эту грязь, вот всё, чего она стоит! Милая Верочка, да неужели ты не знаешь таких людей, которые за свою выгоду продадут отца и мать, отрекутся от родных и друзей и не только не умрут, на работе человечеству, оставив 10 человек детей, мал-мала меньше, и вдову, но еще других ограбят. В этих грязных сердцах как-то безо всякого угрызения и стыда складывается всегда, день и ночь, подозрение насчет ближнего и непременно в том, что тот посягает на их собственный интерес. Им легче быть с подозрением, чем без него. Я не знаю, кого они любят, да и любят ли они кого-нибудь. Так что ж, неужели ж взяться их разуверять и исправлять их сердца? Стоит того! А наконец, в-третьих, я тогда сам хорошо ответил. так что возбудил негодование и чуть не намек на себя самого.

Пишу тебе, в этот раз, только несколько строк, дорогая сестра. Не взыщи на мне. Теперь буду писать часто, каждый месяц по крайней мере. В настоящую же минуту я весь исковеркан и изломан. Ровно в 2 месяца отослал в редакцию "Русского вестника" 11 1/2 печатных листов романа и в следующие 2 месяца надо отослать, по крайней мере, еще столько же. У меня свободного времени в каждый месяц теперь только два-три дня, сейчас после отсылки в редакцию текста, в вот в это время я и отвечаю на все полученные в продолжение месяца письма; в другое же время физической возможности не имею. Сегодня же сяду за 3-ю часть; надо было бы раньше сесть, да помешал ужасно сильный припадок, бывший накануне рождения Сони. Полюби свою племянницу, голубчик мой. Напиши мне что-нибудь поскорее, главное, более подробностей о себе, не пренебрегай никакими подробностями: чем мельче подробность, тем отраднее. Напиши, где намереваетесь жить летом? Я покамест в Женеве и не выеду месяца два, пока не напишу 3-ю и 4-ю часть. Этот роман мучает меня из ряду вон, как никакой прежний: на нем сосредоточено слишком много надежд моих. Если удастся - будут деньги и можно будет воротиться скорее, не удастся - полное бедствие. У меня убеждение, что не удастся, и я нахожусь в самом тяжелом расположении духа. С тех пор как я начал письмо, то есть вчерашней ночи, у Ани лихорадка (третий день сегодня). Хорошо еще, что не так холодно; иные дни как у нас в мае, в начале. Зато ужасно изменчива погода; бывают вихри. Вчера целый день дождь. До свидания, милая сестра, обнимаю тебя крепко и люблю всех вас. Напомни обо мне Сонечке и Машеньке. Аня просила меня несколько раз не забыть от нее поклониться. Знай, Верочка, что она от искреннего сердца плакала об Александре Павловиче. Адресс тот же. До свидания милая, скоро буду опять писать.

Твой искр<енне> брат Ф. Достоевский. Мой поклон всем - Елене Павловне, Марье Сергеевне.

(1) в подлиннике ошибочно: 24